Свежий выпуск Архив О газете Рекламодателям Объявления
Поиск
Архив за февраль 2010 г.
пнвтсрчтптсбвс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
Выпуск от 4 февраля 2010 г.

Кабинет школьных министров


«Нарьян-Марский судостроитель» возвращается


Подо льдом - вода!


За активную гражданскую позицию


Новейшая история «Анискиных»


С Новым годом! С новым подорожанием!


О здоровье, образовании и культуре


Под личным контролем


Диагностика «болевых точек»


Работа «убойными» темпами


Вновь память возвращает имена...


Футбол - мини, побед - макси


Лоскутный вернисаж


Фрагменты солдатского пути


Пернатый почетный караул


вернуться к оглавлению

Партнеры
Реклама
Выпуск от 4 февраля 2010 г.

Фрагменты солдатского пути

Продолжение. Начало в № 132 (21.11.09.), 135 (3.12.09.),138 (10.12.09.), 141 (17.12.09.), 144 (24.12.09.), 2 (14.01.10.), 5 (21.01.10.), 8 (28.01.10.).

Себеж

Наступил июль, жара, высохли дороги, нет природных препятствий для техники. Дивизия получает новое направление на Себеж, последний крупный город перед латвийской границей, центр партизанского движения в этом крае. Город среди лесов, болот и озер с уцелевшей старинной крепостью. Город хорошо просматривался с востока, почти не пострадал от разрушений.

Вместе с нашей дивизией штурмовать город должна 207-я стрелковая дивизия. Командование, окрыленное успехами, решило с ходу штурмовать Себеж, не проводя разведки, не изучив расположение огневых точек противника. На второй день после занятия оборонительной линии начали штурм.

Мощный огневой налет артиллерии и «Катюш», и в бой вступают танки, пехота, этого только враг и ждал. На нас обрушился такой шквал огня, мигом загорелось несколько танков, пехота залегла, уцелевшая техника повернула обратно, надо было спасать залегшую пехоту. По огневым точкам противника и траншеям было выпущено несколько залпов из орудий всех калибров и «Катюш», воспользовавшись некоторым затишьем со стороны противника, пехота отошла и заняла оставленные позиции.

За какой-то час боя я потерял почти полностью расчет Вани Рыжкова, его пушка была разбита, сам Ваня тяжело ранен, два бойца вышло из строя и у Хафизова. Так я остался с одной пушкой, пополнение будет, если отведут во второй или третий эшелон. Оказалось, город так был укреплен, что враг вообще хотел здесь остановить наступление. Все вражеские пушки были поставлены на крепостных стенах на прямую наводку. Глубокие траншеи с блиндажами и дотами соединены хорошими ходами сообщения с цент-ром города, что позволяло быстро и скрытно маневрировать войсками, старинная крепость города была неприступна, город был обнесен в несколько рядов колючей проволокой. Наступать приходилось узкими перешейками между озер и болот, линию фронта растянуть было нельзя. Все это было на руку врагу.

И опять помогли партизаны. Командование отменило приказ штурмовать города. Оставив наш полк перед городом, обе дивизии, одна с севера, другая с юга, с проводниками по партизанским тропам обошли Себеж и дошли с боями до границы с Латвией. Враг побоялся окружения, снял артиллерию, тяжелую технику, оставив в городе небольшой заградительный отряд. Разведка и наблюдатели доложили состояние дел, и через двое суток было принято решение о штурме.

Партизаны один батальон из нашего полка ночью скрытно провели к западной части города. Еще не рассвело, короткий огневой налет артиллерии, и батальон Ионкина врывается в город с запада, это создает панику в рядах обороняющихся, одновременно в атаку поднимаемся мы. Пошли в ход гранаты, рукопашные схватки, приемы ближнего боя. И вот крепость. Небольшая задержка перед крепостью, и мы врываемся, короткий бой, враг капитулирует, я уже брал его с одной пушкой, но без потерь. На знамени полка появится орден Красного Знамени, на груди комбата Чернобровкина - орден Отечественной войны. Наш батальон первым врывается в крепость, а именно взвод Димы Шишкова, который ничего не получил, кроме незначительного ранения, а Зинченко, командир полка, за этот бой получит орден Суворова III степени.

Во время войны с награждениями много путали. Вот один из примеров. На один из смотров приехал в дивизию командующий корпусом Кузнецов, обходит строй и останавливается перед парой пулеметчиков: «Вот, товарищ, ефрейтор, посмотрите на своего соседа, видите, сколько у него наград? А у вас ни одной, хотя он гораздо моложе вас. Вам у него надо учиться мужеству». У старика кровь прилила к щекам: «Разрешите доложить, товарищ генерал, на счет того, кому у кого учиться, это вам, конечное дело, виднее. Только Васька - мой сын, и два года мы вместе с ним в одном расчете воюем. Я первый номер, а он второй». «Так почему же вас ни разу не наградили?» - спросил Кузнецов. «А это уж, товарищ генерал, кому какая планида. После боя я завсегда в медсанбат или в госпиталь. И живым не чают, а Васька целехонек, ему и ордена идут», - улыбнулся старик. «Что ж, будут и у вас награды, - по-обещал Кузнецов. - Желаю вам отличиться в первом же бою, но ран не получать». Был ли награжден пулеметчик, я не знаю.

Латвия

Теперь вообще невозможно было ориентироваться ни нам, ни немцам: где тыл, где фронт. Отдохнув день, мы начали догонять дивизию, а она уже вела бои на латвийской земле. Спать приходилось по 2-3 часа в сутки, конечно, выбивались из сил. Как только стемнеет, отбой, два часа отдых, подъем. Я обычно поднимал одного солдата, он заполнял у всех котелки кашей, вешал на ствол орудия, а остальные эти полчаса спали и поднимались, когда строились на марш.

Ребята брали котелки, походя ели кашу, потом, держась за ствол пушки в дремотном состоянии, шли на запад. Я садился на лошадь, головой прижимался к гриве лошади и дремал. А пехоте, у них на себе боевое снаряжение, рюкзаки, не подремлешь. Только на вторые сутки догнали дивизию, но режим дня не изменился, а ужесточился, приходилось боем 1-2 раза в сутки сметать вражеские заслоны. Я уже говорил, что нельзя было точно установить линию фронта. Было и такое: мы отдыхали в лесу около дороги, а по другую сторону дороги, в километре от нас, в поле, отдыхали немцы. Мы ночью поднялись, двинулись дальше, а в бой с немцами через два часа вступил второй эшелон.

Был и такой случай, на марше я с Хафизовым заскакиваем в немецкий блиндаж, а там немецкий офицер смакует кофе, недалеко адъютант дремлет, мы с автоматами, я кричу: «Хенде хох». Офицер оборачивается, адъютант хотел схватить автомат, мощный кулак Хафизова образумил немца. Офицер под дулом автомата был благоразумным и позволил себя разоружить. В этом блиндаже я в первый раз пробовал немецкий хлеб. Кирпичик хлеба граммов 500-700, обернутый серым пергаментом и перетянутый коричневой плотной бумажной лентой, и год выпечки - 1937-й. Хлеб, конечно, мне и солдатам не понравился, такое впечатление было, что запечены опилки.

А с Димой Шишковым был анекдотичнее случай, правда, они вначале бесшумно сняли часового. Заскакивают в блиндаж, а там четыре немецких офицера играют в преферанс и трое болельщиков, Дима кричит: «Хенде хох». Один офицер успел выстрелить и ранил бойца, тогда кто-то из солдат дал очередь из автомата, два офицера повалились, остальные пришли в чувство.

Был и такой случай: на марше заходим на хутор, а у сарая стоит немецкий часовой, он даже не думал обороняться. Ребята взяли у него карабин и отпустили, такой безобидный у него был вид, сбили пробой на дверях. Боже, чего только там не было, но внимание ребят привлекли маленькие коробочки в ящиках. Это были офицерские сухие пайки, коробочка содержала булочку, несколько галет, кусочек сыра, баночку мясных консервов, кулек кофе, шоколадку, еще что-то и жвачку. Ребята, конечно, нагрузили вещевые мешки содержимым коробочек, а коробочки выбросили, лишний груз. Мы двинулись дальше, а часовой остался.

На вторые или третьи сутки, как мы догнали дивизию, после небольшого боя батальон построился и был на марше, я со своей пушкой и взводом Димы Шишкова были замыкающими и двигались метров 200 сзади. Вот тогда на привале Дима рассказал мне о пленении немецких офицеров, играющих в карты. И вдруг вижу, к нам из леса выскакивает группа немецких солдат - человек 40, ведут беспорядочную стрельбу. Я быстро разворачиваю пушку, открываю огонь по бегущим немцам, мои расчеты и пехота тоже обрушили огонь из автоматов и винтовок. Немцы пересекли дорогу и скрылись на другой стороне дороги в лесу, оставив пятерых раненых и троих убитыми. Немцы не думали принимать бой, они просто спасались от войск, которые двигались по параллельной дороге севернее нас, такие ситуации и много серьезнее, даже с танками, были частыми, пока враг отступал, разбитый на группы клиньями наших войск. Но для меня эта стычка была неприятной, вражеская пуля разорвала мне грудь, не задев ребер, рана сильно кровоточила, хотя свертываемость крови у меня всегда была хорошей, рана была большой, ощущалась сильная боль, когда двигал правой рукой, мне пришлось обратиться к санитару.

Санитар девушка перевязала мне рану и отправила в санбат - кровь не останавливалась и очень болела грудь. Санбат только что переехал сюда на хутор, везде стояли повозки, раненые лежали на носилках или просто на земле, все двигалось, суетилось, крики, указания, стоны больных и раненых. Я прилег на землю и сразу уснул, столько суток не спавши. Проснулся в чистой комнате на раскладушке, нас уместилось впритирку человек 12. Как попал сюда, не помню, может, в дремотном состоянии перевели, может, на носилках перенесли. Раненые размещались в сараях и других подсобных помещениях, часть раненых лежала в соседних хуторах. Пока наши наступали, полевой госпиталь не менял места.

К нам начали приходить латыши с подарками, чаще всего приносили вишню, землянику, ежевику. Обычно приходило трое или пятеро, девушки и парни, но девушек всегда было больше. Я тогда удивлялся, какие парни все рослые и явно старше меня, а не в армии. Говорили они на своем языке или на почти непонятном русском. И как не похожа была тогда Латвия с Россией. Отступая в России, немцы все жгли, рушили, вешали мирных людей, угоняли скот, гнали на запад рабочую силу. В Латвии хуторная система, я не помню, чтобы хоть один хутор был сожжен, целехонькими стояли сады и огороды, в хлевах было немного скота, но людей почти не было, все ушли в леса, прихватив с собой основное, лошадей, коров и другую живность, и возвращались на второй-третий день. Конечно, мы пользовались оставленными продуктами в домах, солдаты изголодались по вкусной пище. Сыр, колбаса, яйца... и другие лакомства перекочевывали в вещевой мешок.

Как-то раз прибегают ребята и докладывают, что нашли бочонок вишневого вина, я приказал Хафизову положить на станины пушки, конечно, перед первым отбоем от него ничего не осталось, помогла пехота.

Один раз заходим на хуторе в домик, а там столько одежды висит, уму не постижимо, проверили, не заминировано ли, нет, тогда я ребятам предложил примерить и посмотреться в зеркало, как бы выглядели мы на гражданке. Прекрасно, все обратно сняли, повесили, достали тюк фланели и полотна. Я приказал каждому из куска фланели оторвать по портянкам, одни намотали сразу, а другие - на запас, а из куска полотна ребята накроили носовые платки и подворотнички без ограничения.

Был и такой казус, мне докладывают, что в поле свинья, что, мол, делать. Я спросил: «Раненая?». «Нет!», - последовал ответ. Я предупредил, чтобы ребята не самовольничали, но не прошло и 10 минут, как подошел один из солдат и доложил, что свинья раненая. Что мне оставалось делать, приказал отправить мясо на полковую кухню. Наверное, все мясо туда не попало, так как потом меня угощали малосольным салом. Может, кто-то скажет, мародерство, не могу возражать, но можно и нас понять.

Нам не разрешали по одному уходить дальше хутора, где лечились, предупреждали, что могут быть неприятности, намекали на нацистские группы. Хутор от хутора стоял примерно на расстоянии в пару километ-ров, между ними была довольно хорошая дорога, чаще покрытая булыжником, и обязательно шла по рощам или обсаженная лесом. Мы собирались человек 5-7 и только такой компанией отправлялись прогуливаться за хутор. Перед моей выпиской из госпиталя двое выздоравливающих ушли прогуливаться и не вернулись обратно.

Здесь, в госпитале, попала мне немецкая газета. Кто-то из лежавших читал и переводил с немецкого языка статьи. Сколько грязи было написано в адрес нас, а 150-ю дивизию вообще облили грязью с головы до ног, ее называли дикой дивизией, что она сформирована из заключенных и бандитов, офицеры все хамы, у них нет ничего святого, солдаты всех режут, насилуют. Наверное, поэтому латыши все уходили в леса перед нашим наступлением. Вообще, немцы много уделяли внимания пропаганде на протяжении всей войны, сколько листовок они сбрасывали с самолетов, в каждой «клеймили» правительство, писателей, поэтов, очень часто подводили к тому, что вас, русских, бросают в бой евреи, грузины, в листовках бывали и карикатуры. Помню, сидит Сталин на пирамиде черепов, а внизу текст: «Так заботятся грузины о вас, солдаты». Внизу каждой листовки ШвЗ - штык в землю - здесь описывались блага, которые ждут в плену, и обязательно: «Только так ты можешь сохранить себе жизнь, если перейдешь к нам». Листовка служила пропуском к немцам. Никто из солдат прилюдно, особенно, если есть незнакомые, не брал листовку, а тем более не хранил, не дай бог, узнают, наказание может быть серьезное.

Последний бой

Начался август. Рана моя зажила довольно хорошо, и я стал проситься, чтобы выписывали и направили в часть, но врачи тянули. Наступил день, когда мне выдали документы и направили в резерв корпуса. Первый раз я насмотрелся на резервистов, в основном, старший офицерский состав (от капитана и выше) из саперов, связистов, химиков, артиллеристов, минометчиков. Все они сидят в резерве давно.

На второй день меня направили в свою дивизию, и в тот же день в резерв полка. Сюда я прибыл часа в 4 дня. Встретил знакомых офицеров, в том числе Василия Субботина, сейчас он был редактором дивизионной газеты «Воин Родины» (при одном артналете типография была разбита, а редактор погиб). Субботин приехал в полк для сбора материалов, мы немного выпили, закусили, узнал я о последних новостях, боях. В боях сложил голову Вяткин, а Дима Шишков был серьезно ранен и находился в госпитале.

В это время из штаба полка вышел майор Чернобровкин. Я быстро подскочил и сказал, что направлен в резерв полка и попросил, чтобы он договорился направить меня в мой взвод, а командира, который вместо меня, отозвали бы в резерв полка. Вначале майор поколебался, но когда я сказал, что если где-то убьют командира, то мне придется принимать незнакомых бойцов, а своих я хорошо знаю. Майор вернулся в штаб полка и минут через пять подошел ко мне, сказав, пусть старший лейтенант, что заменяет меня, вернется в резерв полка, и все устно.

Полк стоял в нескольких километрах от города Виляны - крупной железнодорожной станции и автострады. Уже были освобождены города Залупе, Лудза, Резекне. Часов в 10 вечера я отыскал свой взвод и предложил старшему лейтенанту вернуться в резерв полка. Это был мужчина невысокого роста, лет 50, который знал, что такое война не понаслышке, который кланялся каждому свисту пули и каждому визгу снаряда. Очевидно, дома жена, дети, и он им отправлял аттестат (документ, по которому семья получала деньги).

Никакими словами не описать, никакими красками не передать то радостное выражение лица и тот счастливый блеск глаз - у него опять по-явился шанс уйти от ужасов боев, пусть недалеко и ненадолго. За мое отсутствие взвод получил вторую пушку и был укомплектован полный расчет. Знакомые ребята обступили меня, принесли вареной картошки, вишни и еще чего-то, но я отказался, пообещав угоститься утром. Полк занял здесь оборону прямо с марша за пять часов до моего прихода и расположения войск противника не знал. Конечно, встретился и с ездовым, которому рассказал сон, виденный накануне. Будто я приехал в Виску, иду по улице, а навстречу мне идет Арсентий Арсентьевич - односельчанин, поздоровались, он попросил показать орден, я отвинтил Звезду и протянул ему. Бараков долго смотрел на нее, а потом как кинет о стену дома, я, конечно, возмутился, подобрал орден, а у него на лучах отвалилась эмаль. Тогда мой ездовой сказал: «Лейтенант, тебя сильно ранят, но живым ты останешься». Я тогда не придал этому значения, но потом сон вспомнил. Мы еще немного посидели и разошлись на ночлег. Я проверил посты, с Хафизовым расстелили шинель и улеглись спать.

...Спать долго не пришлось. Часа в четыре я поднял бойцов. Расчеты заняли места у орудий. Вечером было уже темно, и я не поинтересовался, где находится пехота. Оказалось, что на моем участке фронта не было пехоты. В 7 часов утра немцы стали контратаковать наши позиции. Только сейчас я обнаружил, что впереди меня нет никого. У каждой пушки оставил только наводчика и заряжающего, а остальных с командирами орудий выдвинул вперед, сам же сел за одну пушку наводчиком. Наш массированный огонь и огонь пехоты с флангов прижал немцев к земле. Так мы держали часа два.

И вдруг справа из-за леса выскакивают три немецких танка, ведут бешеный огонь, вновь поднимается вражеская пехота. Приказываю перенести огонь по танкам. Вскоре один танк загорелся. Вдруг разрывается снаряд перед моей пушкой, затем сзади. Горит второй немецкий танк. Только подумал: «Вилка», как рвется снаряд перед моей пушкой. Меня бросает взрывной волной в траншею. Я не ощутил боли, только мелькнуло в голове: «Как я мог допустить, что ударили прикладом по голове», но удара не было. Осколком сорвало прицел, и прицелом оторвало мне нижнюю челюсть, оторвав часть языка и повредив глотку.

Оказавшись в траншее, я выхватил наган и хотел застрелиться, но раненый в ногу боец, который был в траншее, вывернул мне руку, наган выпал, и он стал перевязывать мне голову. Кровь текла из раны, ушей, носа. Под бинтами я стал задыхаться, стянул повязку на шею, кровь остановилась, но сукровица сочилась долго. Моя гимнастерка была вся сырая. Тут откуда-то появился старшина и крикнул: «Лейтенант, бегите, я еще постою». Он с незнакомым бойцом начал отстреливаться. Я схватил раненого бойца (не знаю фамилию, прибыл без меня), и мы побежали вниз.

Вскоре вижу бежит старшина, но в другую сторону. Пробежав метров сто, услышали свист пуль, быстро скрылись за небольшим стогом сена. Фашисты видели нас и начали стрелять трассирующими пулями по стогу, стог загорелся, но дым стелился в сторону. Мой боец не смог больше бежать, я взвалил его на спину, чтобы быстрее перебежать поляну, осталось метров 20, и скрыться в кустах. Не добегая метров пять до опушки леса, боец сжался, уперся коленями в спину, и я рухнул навзничь на бойца. Оказалось, вражеская пуля еще раз прошила обе ноги бедняге. Я минуты три не мог пошевелиться, страшная боль пронизывала спину при малейшем движении, но чувство опасности и жажда выжить заставили, превозмогая боль, двигаться.

Я тихонько пополз к лесу, таща за воротник бойца. Немцы, наверное, думали, что мы убиты, а в лес они всегда боялись заходить. Это и спасло нас. Протащив бойца еще несколько метров, я подполз к ручейку, через который было переброшено несколько жердочек. Я переполз на другой берег, перетащил бойца по ним и жердочки пустил по течению. Так мы оказались в безопасности. Стрельба отодвигалась к востоку, и только рано утром, на третьи сутки, бой вновь был около нас. У бойца сильно распухали ноги, а я ничем не мог ему помочь. Мне страшно хотелось пить, но, засунув в ручей голову, не мог глотать. Еще солнце не встало над горизонтом, я решил узнать, кто на хуторе в километ-ре от нас, потихоньку пополз по полю ржи, проверив пистолет. Уже оставалось метров 150, как я различил звезду на политруковском ремне.

Госпиталь

Наши. Я встал во весь рост и пошел к пушке, у которой стоял старшина, показал, как мог, что в лесу еще человек и сел у телеграфного столба, попросил жестом попить, мне принесли фляжку с водой и стали лить в рот, но проглотить я ничего не мог. Однако вода освежила грудь и мне стало легче. Из-за горизонта стало подниматься солнце, начало припекать. Я уже встать не мог и попросил жестами перенести меня в тень сарая, двое бойцов взяли меня под мышки и перетащили.

В это время принесли бойца из леса. Примерно через час подъехали два экипажа, на носилках по 8-10 маленьких колес и запряжено по 6-8 маленьких дворняжек. Нас погрузили на носилки и повезли в тыл. По дороге я уснул, хотя тряска была страшная, может, лишился памяти, очнулся я в полевом госпитале.

Лежал я на носилках около операционного стола, под которым стоял таз с частью ампутированной ноги, и опять ушел в беспамятство. Вновь очнулся под крылом самолета ПО-2 на носилках в корзинке, далее опять ничего не помню. Сколько времени прошло, не знаю, очнулся уже в госпитале, на койке в углу, от страшного шума. Оказалось, один раненый с костылями набросился на медсестру за то, что ему принесли рыбу с запашком, вся палата встала на защиту сестры. Я же отвернулся к стене и заплакал, так хотелось есть.

Я не знаю, сколько времени прошло после ранения, когда я окончательно очнулся, около моей койки стоял табурет, на котором лежала трубочка, какой-то чайник и еще что-то. Ко мне подходила сестра, вставляла в горло трубку, другой конец трубки надевала на рожок чайника и кормила. Вскоре мне стали выписывать шоколад, который варили, и коньяк, но всегда я ощущал голод. Со мной был госбилет, на фронте денег не выдавали, а всю зарплату заносили на госбилет. Моя зарплата была выше зарплаты комбата, я же командовал истребительным взводом. Про нас говорили: «Двойные деньги, тройная смерть», а пушки называли «Прощай, Родина». Мой госбилет выручил меня, я записочками договорился с сестрой, чтобы она покупала мне сливок, сметаны, яиц. Через месяц я стал ходить и даже подниматься на второй этаж. Сестра погасила госбилет, а остатки денег вернула, когда нас эвакуировали. Госпиталь располагался в городе Невель, в какой-то школе.

В середине сентября нас погрузили в поезд и отправили в Свердловск. До сих пор я не знал о ранении, мне не давали зеркала, и думал, что немного подлечат и вновь на фронт. Под бородой всегда висел непромокаемый мешочек из клеенки, в который стекала слюна. После нашего состава из Невеля должен был отправиться с ранеными другой состав, но нас он не догнал, хотя двигались мы очень медленно, постоянные остановки, то мы пропускали встречные поезда, то нас обгоняли на разъездах. Ходили слухи, что второй эшелон разбомбили в пути.

Наконец, Москва, нас отвели на запасные пути, и мы стояли трое суток. Вокруг сновали торгаши с овощами и фруктами. Конечно, немногие покупали, не было денег, но я купил два крупных помидора, из одного выжал сок и через трубочку решил полакомиться. Это было первый раз в жизни, когда ел свежие помидоры, и так мне этот сок не понравился, что второй помидор я подарил соседу, он, конечно, был доволен и удивлялся, что мне такое лакомство не по вкусу.

Сколько времени поезд шел до Свердловска, не помню, но ехали быстрее, остановки были только чтобы заправиться углем или водой. В Свердловск мы приехали утром, на вокзале уже стояли машины, чтобы развезти раненых по госпиталям. Я попал в челюстно-черепной специализированный госпиталь ЭГ № 1710.

Госпиталь был расположен в ремесленном училище, трехэтажном кирпичном здании, нижний этаж занимала обслуга, администрация, а два верхних - палаты, операционная, перевязочная. Нас в тот же день помыли, переодели и разместили по палатам. В нашей комнате было человек 15. Весь второй этаж занимали больные с челюстными травмами, третий - с черепными ранениями.

Уже прошло примерно полтора месяца, а я еще не знал подробности ранения, не видел в зеркале своего лица. Ходил себе с мешочком под подбородком, куда стекала слюна, накопится много, солью и опять коп-лю. Думал, скоро опять на фронт, хотя ребята по палате утверждали, что я отвоевался. Тогда-то и предложили зеркало, чтобы я посмотрелся. Ужас! Бороды нет, нет части правой щеки, везде торчат обломки косточек челюсти, местами висят кончики побледневшей кожи. В начале ноя-бря мне предложили кушать в столовой, отобрали трубку, чайник. Как я мучился, чтобы что-то проглотить, хотя мой стол был протертым, но ничего, потихоньку научился.

В Свердловске начались операции, чистка концов костей челюсти, удаление обломков, снова чистка - так почти каждую неделю, то где-то появится осколок кости, то что-то загноится, и все это почти без обез-боливающих средств - рана-то затянулась хрящом и иголка шприца гнулась, приходилось терпеть. Эту чистку проводил в основном профессор Мухин, но иногда чистила Иванова. Какая разница в обращении с больными, нежные руки Натальи Федоровны не причиняли боли, когда выискивали осколки кости - она работала с человеком. Зато для Мухина мы были объектами для операции, как грубо он обращался, никакой жалости. Он не видел страданий человека.

Сразу же на единственном зубе мудрости, оставшемся на краю обломанной нижней челюсти слева, надели коронку с крючком, за крючок я зацеплял полотенце, оттягивал челюсть, полотенце заматывал вокруг шеи, так и ходил, чтобы челюсти не сходились. Однако, недолго я это делал, зуб на сломе вывалился. Как только был очищен рот от секвестров, профессор Мухин начал меня готовить к основным операциям. Он несколько раз приходил в палату, пощупает мою грудь, покачает головой и скажет: «Надо наращивать мышцы на груди, а то нечего взять, да еще эта рана не на месте оказалась, ничего, рану мы обойдем, а мясца на груди надо больше». Я старался, но ничего не получалось, наконец, Мухин решает начать операции.

Главная операционная находилась на третьем этаже. Обычно к операции готовили 5-10 больных. Мы заходили на третий этаж, ложились на носилки-каталки и ждали очереди. Мухин делал операцию, каталку отодвигали и дальше работали ассистенты, а Мухин кричал: «Следующий!», закатывали очередника, профессор работал с новым больным уже с другими помощниками.., но голос у него был зычный, лежавшие на каталках ощущали озноб при «следующий».

Наконец, моя очередь, вкатывают в операционную, Мухин ощупал грудь, покачал головой, ждать было нельзя. Мне всю грудь обмазали йодом, сделали массу обезболивающих уколов, и профессор приступил к операции, которая длилась больше часа. Мне разрезали грудь в двух местах длиною сантиметров 25-30, отделили мясо от ребер, свернули трубкой, зашили, а кожу на груди уже стягивали и зашивали ассистенты. Операция прошла очень легко, я не чувствовал никакой боли.

Главным ассистентом при моих операциях всегда была кандидат наук Иванова Наталья Федоровна, она писала докторскую диссертацию о пластических пересадках, и мы были объектами эксперимента. Она же была начальником отделения, а курировала нашу палату Кондина Ольга Абросимовна, которая не пропустила ни одну мою операцию. Как только я ложился под нож хирурга, она брала мою ладонь и крепко сжимала, когда чувствовала, что у меня нет сил терпеть боль, и это прикосновение, пожалуй, было самым сильным наркозом. В палату меня привезли уже с ручкой на груди, потом меня так и прозвали Вася-сосиска.

Через неделю мне предложили тренировать «сосиску», чтобы наладить кровообращение с верхнего конца «сосиски», для этого нижний конец «сосиски» перетягивали резиновым жгутом вначале на час, потом на два, а под конец - на сутки. Теперь моя сосиска питалась кровью только с верхнего конца. Как только наладилось нормальное кровообращение, назначили операцию. Отрезают нижний конец «сосиски» и пришивают к правой щеке на край раны около уха. Теперь и далее операции шли очень болезненные, так как проходили на лице, где вместо ткани образовались хрящи, которые нельзя заморозить, ни одна иголка не выдерживала, попробуют, попробуют заморозить и плюнут.

К хрящу мясо плохо приживается, а удалить хрящ надо. Так живое мясо и режут. Операция шла очень долго. В палату меня привезли с пришитой сосиской к щеке, а чтобы не оторвал, голову прибинтовали к правому плечу. Как только конец «сосиски» прижился на новом месте, стали перетягивать резинкой другой конец «сосиски», чтобы кровь поступала уже от лица, и опять прошел месяц.

Снова операция. Теперь отрезают «сосиску» от груди, распластывают и накрывают пустое место на щеке и подбородке. Столько боли, крови, Мухин то и дело кричит: «Глотай», а я не могу сглотнуть накопившуюся кровь во рту, страшная боль. Операция шла около трех часов, но в палату меня привезли уже без «сосиски». Я так привык к позе, когда голова прижата к плечу, что ходил так еще месяца полтора, опомнюсь, выпрямлюсь. Все еще не мог произнести ни одного звука. Как я переживал - учился на учителя, а не смогу говорить. Часто уходил в укромное место и, честное слово, плакал от горя. В такие моменты меня иногда находила Ольга Абросимовна и успокаивала, уговаривала, мол, еще много операций впереди, еще будешь говорить и даже петь.

После этой операции начали облагораживать лицо. Сначала наставили язык, что-то подрезали, где-то вытянули. Потом поковырялись в глотке. Нашли кусок кожи, чтобы закрыть бороду. Наконец, вырезали клин мяса с кожей из усов, вывернули его, пришили, образовалась нижняя губа, правда, маленькая, но ничего. Я начал произносить отдельные гортанные звуки. Теперь общение с больными в палате было шире. Я начал играть в карты, очко, и если произносил какой-нибудь гортанный вопль, значит, иду по банку.

В начале апреля в госпитале решили сделать культпоход желающих в театр. Я купил два билета и решил пригласить Ольгу Абросимовну в театр. Подхожу с приглашением, а она отвечает: «Меня уже пригласил Сережа». Оказывается, нас трое решили пригласить ее. Подъезжаем к театру, я хочу реализовать свой билет. Подходит молоденькая девчонка и спрашивает «лишний билет», я, конечно, с радостью ей его подарил. Занимаем места, а рядом со мной сидит женщина лет шестидесяти. Разочарование. Антракт, собираемся вместе, покупаю всем мороженое и рассказываю, где знаками, где мимикой, где отдельными словами, о своей соседке. Смеху было на все фойе.

После спектакля вчетвером на трамвае подъезжаем к госпиталю, ненадолго останавливаемся, шутим. Тогда я осмелился, знаками намекаю ребятам, чтобы шли в госпиталь, а я провожу Ольгу Абросимовну до дому. Никто не ожидал такого оборота. После этой встречи мы подружились с Ольгой Абросимовной.

Далее несколько операций по удалению лишнего мяса из-под распластанной «сосиски» на щеке сначала сверху, потом снизу, а то она сильно выпячивалась. Начал выговаривать отдельные слова, наконец, предложения, появилась надежда, что буду говорить. Нашлись ребята, которые играли в преферанс, и я вошел в компанию. Весь выигрыш мы вносили в общий банк, а потом на выигранные деньги покупали подарки, вино, закуску, отмечали дни рождения, даты красного календаря.

Вскоре Наталья Федоровна предложила операцию по пересадке реб-ра на место челюсти. Я поговорил с Ольгой Абросимовной. Она начала приводить примеры неудачных таких операций, пока вероятность срастания ребра с челюстью составляла процентов десять. Кроме того, рот будет загипсован не менее чем на год, многие заболевали туберкулезом. Взвесив все за и против, я отказался от пересадки ребра.

В июне начал задумываться о будущей жизни, образования-то у меня не было, служба в армии не могла быть, мне уже сказали, что после выписки из госпиталя я получу белый билет (негодный к строевой службе). Я поступил на подготовительные курсы в институт геологии и начал учиться, знал, что поступлю, по тому, как ко мне относились преподаватели, кроме того, на курсах было всего семь мужчин, остальные - женщины, а в полевых условиях лучше мужчине. Здесь проучился до выписки из госпиталя. Ольга Абросимовна отговорила меня от поступления в институт, аргументировав, что геолог оторван от дома, беспорядочное питание, постоянные лишения, и мне с таким ранением будет тяжело. Пожалуй, она была права, и теперь не жалею.

Василий Петрович Самойлов. Продолжение следует

Контакты

Адрес:

166000, Ненецкий автономный округ, г. Нарьян-Мар, ул. Ленина, д. 25а

Телефоны:

приемная – (81853) 4-21-73
отв. секретарь – (81853) 4-20-22
бухгалтерия – (81853) 4-36-31
коммерческая служба – (81853) 4-63-61

E-mail:

rednv@atnet.ru

Подписка

Получать газету «Няръяна вындер» можно:

По почте

Подписаться можно в любом почтовом отделении. Подписной индекс – 50540. Цена подписки на 6 месяцев – 363,60 рубля.

В здании редакции

Подписаться можно в здании редакции. Цена подписки на 6 месяцев – 240 рублей.

По электронной почте

Подписаться можно в здании редакции. Цена подписки на 6 месяцев – 480 рублей.

Полиграфия

Предлагаем услуги типографии по изготовлению печатной продукции:

плакаты, календари, газеты, журналы, дипломы, грамоты, буклеты, блокноты, открытки, визитки, листовки, бланки.

Обращаться по тел. (81853) 4-63-61.

Реклама
Rambler's Top100
© 2002-2012 ОГУ "Редакция ОПГ НАО "Няръяна вындер" ("Красный тундровик"). При использовании материалов с сайта ссылка на www.nvinder.ru обязательна.